ХЮСЕЙН ХЕЗАРФЕНН

ИЗЛОЖЕНИЕ СУТИ ЗАКОНОВ ОСМАНСКОЙ ДИНАСТИИ

ТЕЛХИС ЭЛЬ-БЕЙАН ФИ КАВАНЫН-И АЛ-И ОСМАН

ОСМАНСКИЙ ИСТОЧНИК ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XVII В. О СУЛТАНСКОЙ ВЛАСТИ И НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ СОЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЫ ОСМАНСКОГО ОБЩЕСТВА

Начиная с 40-х годов XX в. османское источниковедение переживает бурное развитие. Разработку османских источников помимо специалистов из Турции активно ведут туркологи-османисты многих стран и особенно тех, которые входили (полностью или частично) в состав Османской империи. Османские источники интересуют историков этих стран прежде всего с точки зрения изучения национальных историй их собственных стран, но это, однако, не умаляет и их вклада в османистику вообще. Наиболее интенсивно работают в области османского источниковедения специалисты Болгарии, Венгрии, Румынии, Югославии, интересны отдельные разработки ученых Греции, Кипра, Чехословакии, Албании, Израиля. Слабее изучаются османо-турецкие материалы по истории арабских стран. Традиционно османское источниковедение развивается в Австрии, Нидерландах, Польше, Франции, ФРГ. В последние годы активно начали работать османисты США. В Советском Союзе ведется изучение османских источников по истории Грузии, Армении, Азербайджана, народов Кавказа. К сожалению, почти не используется османский источниковый материал в трудах по истории Молдавии и Украины. Отдельные разработки источников осуществлены османистами Москвы и Ленинграда.

Наибольшее внимание в последние годы уделяется выявлению и изучению актового материала османской истории. Причем особенности делопроизводства Османской империи и связанная с этим разбросанность документального материала империи по разным архивохранилищам, находящимся в настоящее время в разных странах, а также степень сохранности и выявленности подобных документов побуждают исследователей работать прежде всего не с оригиналами, а главным образом с различными реестрами документов, сохранившимися в центральных архивах Турции (прежде всего в Башвекалет а ршиви — Архиве премьер-министра), а также ряда других архивов этой страны и национальных архивах других стран ¹. Реестры эти содержат изложение содержания документов, оригиналы которых Портой обычно передавались тем лицам или группам лиц, кому они были адресованы. Копии, сохранившиеся в реестрах, обычно достоверно [229] излагают тексты документов, хотя, разумеется, возможны и некоторые неточности, допускаемые при переписывании. Подобные реестры составлялись многими центральными и провинциальными административными органами Османской империи, поскольку стремление к централизации управления и регламентации всей жизни страны, характерное для османской государственной системы, требовало постоянного контроля и учета издаваемых распоряжений. Наибольший интерес у специалистов вызывают реестры типа "Мюхимме дефтерлери" ("Реестры важнейших дел"), "Малие ахкям дефтерлери" ("Реестры финансовых указов"), "Диван-и хумаюн ахкям дефтерлери" ("Реестры указов султанского дивана"), "Рюзнамче дефтерлери" ("Реестры учета доходов и расходов Османской центральной казны"), "Тесрифатчилик дефтерлери" ("Реестры церемониала") и некоторые другие, носящие менее общий характер. При бесспорном доверии, которым справедливо пользуются эти материалы, их следует тщательно проверять, сопоставляя как с самими документами, если они обнаружены, так и с нарративными источниками, также зачастую передающими подобные сведения. Итак, изучение и выявление актового материала (особенно документов центрального правительства) — первое и наиважнейшее направление источниковедческой работы.

Вторым направлением в османском источниковедении, особенно активизировавшимся в последние десятилетия, является изучение материалов различных переписей: населения — тахир дефтерлери, джаба дефтерлери; феодальных пожалований — тимар дефтерлери; войск феодального ополчения — йоклама дефтерлери и некоторых других.

Третье направление исследований — изучение сведений регистрационных книг кадийских судов (сиджилаты шерие), содержащих не только изложение дел, рассматривавшихся в суде, но и нотариальную фиксацию многих явлений османской жизни (регистрация сделок, наследств и т.п.), а также многие государственные распоряжения, передававшиеся населению через кадийскую линию административного управления.

И наконец, четвертое — изучение османского законодательства и законодательной практики, проблемы соотношения султанского и шариатского законодательств.

Разумеется, эти четыре направления, во многом связанные между собой и дополняющие друг друга, не исчерпывают всех источниковедческих изысканий османистов, предпринятых в последние десятилетия (например, разрабатывались документы, касающиеся статуса вакфных учреждений, дипломатических сношений и многие другие), однако именно они знаменовали начало нового этапа в развитии османистики. Вместе с тем приходится констатировать, что при бесспорных успехах в изучении османских источников все четче начинают выявляться и многие проблемы.

Методика обработки сведений источников еще мало разработана. Нет достаточно полного учета сохранившихся документов. Их выявление и изучение зачастую бывает [230] связано со случайными находками, сделанными теми или иными учеными в различных архивах и различных странах. Часто извлекаются отдельные сведения по интересующему того или иного исследователя вопросу и хронологическому периоду без общего анализа и даже описания всего источника, что порой обесценивает и правильные исторические выводы, делаемые на основании плохо обработанных исторических источников.

Все это свидетельствуют о том, что османское источниковедение находится еще на стадии становления, иерархия важности и достоверности того или иного типа источников далеко не всегда определена. Между тем в последние годы явно ослабло внимание к таким традиционным источникам, как хроники и трактаты, с изучения которых начиналась научная османистика. Однако многие османские источники такого рода содержат большой информативный материал о том же османском законодательстве, например, и практике социальных отношений, передают содержание многих актовых материалов, позволяют уточнить неточности, пробелы и утраты, имеющиеся в различных дефтерах и переписях. Они сохраняют свое значение как с историко-фактологической точки зрения, так — и в этом их особая ценность — и как источник изучения социально-психологических представлений османского общества их времени. Особенно это касается социально-политических дидактических трактатов, получивших широкое распространение в Османской империи в XVI-XVIII ее. ².

Подобные трактаты, среди которых мы можем указать как наиболее содержательные и известные в науке сочинения Лютфи-паши ³, Ибн — и Нюджеима ⁴, Хасана эль-Кяфи ⁵, Сары Мехмед-паши ⁶, Айни Али ⁷, Кочибея Гёмюрджинского ⁸, Дервиша Мехмед-паши ⁹, Кятиба Челеби ¹⁰, Авни Омер-эфенди ¹¹, Али Чауша из Софии ¹² и ряд других, являются, пожалуй, наиболее ценными среди имеющихся в нашем распоряжении источников свидетельствами об идеологических представлениях османцев, их осмысливании происходящих событий, представлениях османцев о тенденциях развития их общества. Ведь эти трактаты, по сути дела, были политическими памфлетами своего времени.

Среди дидактических трактатов второй половины XVII в. наше внимание привлекло сочинение Хюсейна Хезарфенна "Изложение сути законов османской династии", одна из рукописей которого хранится в ЛО ИВ АН СССР. Этот трактат до сих пор не получил должного, с нашей точки зрения, внимания исследователей.

Сведения о личности Хюсейна Хезарфенна очень невелики. Есть несколько его кратких биографий, самая старая из которых была приведена в известном биографическом словаре османских сочинителей Мехмеда Тахира Брусалы ¹³, где, однако, нет ссылок на источники информации. Почти те же данные, лишь с небольшими добавлениями, содержатся в классическом для османистики справочнике Ф. Бабингера ¹⁴ В собственных произведениях Хезарфенна почти нет [231] биографических деталей. Главными источниками, позволившими составить представление о личности автора, явились свидетельства иностранных дипломатов того времени, встречавшихся с Хезарфенном и писавших о нем в своих донесениях и воспоминаниях. Такие известия оставили французский посол Ш. Нуантель, его секретари С. Ля Круа и А. Галлан, а также итальянцы Луиджи Фердинандо Марсильи и Джованни Батиста Донадо ¹⁵. Главным образом по их материалам была написана книга X. Вурм "Османский историк Хюсейн б. Джафер, прозванный Хезарфенном, и стамбульское общество второй половины XVII столетия" ¹⁶, изданная в ФРГ в 1971 г. Работа эта очень интересна, однако при всем обилии различных деталей из османской истории того периода, которыми она наполнена, объектом исследования е ней является прежде всего османское придворное общество времени султана МехмедаIV (1648-1687), а не сам Хезарфенк. Это не упрек автору, очень тщательно собравшей обширный и интересный материал, а лишь свидетельство об очень скудных, дошедших до нас, об этом человеке.

Известно, что Хюсейн Хазарфенн родился на о-ве Кос (тур. Истанкёй), о чем он сам пишет в одном из своих произведений. Там же он сообщает имя своего отца — Джафер (Хюсейн б. Джафер эль-Истанкёйли эш-шехир би-Хезарфенн) ¹⁷. В других местах он называет себя эль-Мевла Хюсейн-эфенди эр-Руми эш-шехир би-Хезарфенн, а также ходжа Хюсейн ¹⁸. Упомянутые здесь титулы "мевла" и "ходжа" свидетельствуют: первый — Хезарфенн принадлежал к сословию улемов, мог быть мусульманским богословом или кадием; второй — возможно, выполнял обязанности учителя или секретаря ¹⁹ Прозвище Хезарфенн (мастер на все руки, всезнающий, эрудит) использовалось в османской истории применительно к разным лицам ²⁰. Справедливость этого прозвища в применении к интересующему нас человеку может быть подтверждена уже одним перечнем проблем и тем, поднимаемых в его сочинениях. Это всеобщая история, включая персидскую историю, историю халифов и еще 50 мусульманских династий, история Римской империи и Византии, отдельные сведения из истории Греции, описание Индии и Китая, история открытия Америки, османская история, османское законодательство и государственный строй, географические сведения и методика определения географических координат, специальные сочинения об истории и архитектуре Стамбула, сочинение об османской осаде Вены в 1683 г., работа о политической этике, направленная против великого везира Кара Мустафа-паши (1676-1683), несколько сочинений по медицине, сообщения о распространении в Турции табака и кофе и, наконец, составление урду-персидско-турецкого словаря ²¹.

О служебной деятельности Хезарфенна мы знаем очень мало, В одном из его произведений говорится, что после наводнения 1650 г. в Мекке он принимал участие в восстановлении Каабы. Затем он два с половиной года провел в Йемене. Есть сведения, что он принимал участие в [232] завоевании Крита в 1666-1669 гг. Возможно, участвовал также в походе против г. Каменец-Подольский во время польско-турецкой войны 1672 г., в осаде Львова в 1675 г. и Чигирина в 1677 г., а может быть, был и участником осады Вены (1683 г.). Неизвестно, однако, какое служебное положение он занимал в османской армии, да и сведения об участии Хезарфенна во всех перечисленных военных походах, кроме критского, небесспорны. Любопытно, что в этих же походах участвовал и другой известный турецкий деятель того времени — знаменитый путешественник Эвлия Челеби ²². Заниматься научными трудами Хезарфенн активно начал, очевидно, не раньше 60-х годов XVII в. По крайней мере все его основные труды относятся к 1670-1686 гг. Несколько раньше этого периода были составлены, возможно, лишь приложения к незаконченному труду Кятиба Челеби "Таквим ат-теварих". Об этом есть сообщение А. Галлана, который в 1681-1682 гг., работая во французском посольстве в Стамбуле, переводил на французский язык таблицы Кятиба Челеби, используя рукопись, продолженную, по его словам, Хюсейном Хезарфенном ²³.

Отмеченный А. Галланом факт нам интересен тем, что позволяет предположить, что Хезарфенн уже с конца 50-х годов (Кятиб Челеби умер в 1657 г.) вращался в кругах османских историков, поэтов и ученых, к которым был близок и Кятиб Челеби, этот, по определению Ф. Бабингера, "величайший полигистор османов, знания которого распространялись на все мыслимые области" ²⁴. Кятиб Челеби ²⁵, известный также под вторым прозвищем Хаджи Халифа (настоящее имя — Мустафа ибн Абдуллах, 1609-1657), старший современник Хезарфенна, бесспорно, оказал на него огромное влияние. Многочисленные заимствования из произведений Кятиба Челеби встречаются во многих произведениях Хюсейна Хезарфенна ²⁶. Очевидно, что и круг научных интересов Хезарфенна сформировался под влиянием этого известного османского ученого. В частности, это относится к его географическим интересам, а также к стремлению изучать финансовые проблемы Османской империи, стоявшие в это время очень остро. Известно, что Кятиб Челеби принимал участие в 1653 г. в происходившем в султанском диване в присутствии МехмедаIV обсуждении финансовых трудностей империи ²⁷. В связи с этим им была составлена специальная докладная записка ²⁸.

С именем Кятиба Челеби связаны и впервые появившийся у османских деятелей культуры в это время большой интерес к достижениям западной цивилизации, и попытки их пропагандировать среди османского общества. Блестящий, по-восточному высокообразованный, знаток арабо-персидско-турецкой культуры, составитель известного библиографического справочника ²⁹, без ссылки на который, как отмечал акад. И. Ю. Крачковский ³⁰, не обходится и теперь ни одна работа, связанная с арабской, персидской или турецкой средневековой литературой, Кятиб Челеби активно изучал европейскую литературу, используя при этом как [233] переводчика бывшего французского монаха, принявшего ислам, шейха Мехмеда Ихласи ³¹. Особенно широко европейские данные были приведены Кятибом Челеби в его знаменитом географическом сочинении "Джихан-нюма". В. В. Бартольд считал это произведение первой попыткой сопоставить данные европейской науки с данными мусульманской, причем подчеркивал, что в европейской географической литературе в то время таких работ еще не было ³². Хезарфенн эту традицию Кятиба Челеби активно продолжил.

Известно, что Кятиб Челеби принадлежал к числу близких людей тогдашнего шейх-уль-ислама Яхьи (1552-1644) ³³, который был известен не только как мусульманский богослов, в течение 18 лет занимавший высшую ступень в мусульманской духовной иерархии, но и как известный поэт. Его дом был местом встреч поэтов, писателей, ученых ³⁴. Племянник шейх-уль-ислама шейх Вишнезаде Мехмед б. Лютфуллах эль-Араби (как поэт известный под именем Иззети ³⁵) после смерти дяди продолжал его традиции. В частности, он обладал богатейшей библиотекой, многими книгами из которой, в том числе и европейскими, в свое время пользовался Кятиб Челеби. После смерти последнего Иззети приобрел все его рукописи ³⁶. Есть сведения, что Мехмед Иззети покровительствовал Абу Бекр ибн Бехраму (ум. в 1691 г.), известному как собственными географическими сочинениями, так и тем, что он завершил труд Кятиба Челеби "Джихан-нюма" ³⁷. Так как Хезарфенн также продолжал одно из сочинений Кятиба Челеби, вполне возможно, что эта работа была и ему поручена Иззети.

Во введении к "Телхис эль-бейан фи каванын-и ал-и Осман" ("Изложение сути законов османской династии") Хюсейн Хезарфенн пишет, что в 1673 г. он присутствовал на приеме в доме Иззети-эфенди, где преподнес хозяину свое сочинение "Тенких-и теварих-и мулюк" ("Очищение истории правителей"). Иззети, похвалив автора, советовал ему составить еще один трактат, где были бы изложены законы османских султанов, причем писать этот трактат он рекомендовал, употребляя выражения, понятные народу ³⁸. Выполняя этот совет, Хезарфенн и написал трактат, о котором далее будет идти речь.

Итак, связь Хюсейна Хезарфенна с Иззети не вызывает сомнений, а это значит, что он в доме Иззети мог иметь контакты почти со всеми наиболее известными писателями и учеными своего времени. Вместе с тем очевидно, что в 1673 г. Хезерфенн не занимал сколько-нибудь высокого поста при дворе султана, так как обратиться за покровительством он смог лишь к Иззети, человеку, бесспорно, авторитетному, но с 1669 г. уволенному с должности кади-аскера Румелии. После 1669 г. Мехмед Иззети, как сообщает его биограф М. Мухибби ³⁹, вел в Стамбуле замкнутый образ жизни, лишь иногда встречаясь с самыми близкими друзьями. ⁴⁰

Общавшиеся с Хезарфенном в 70-80-х годах иностранные дипломаты называют его историком Мехмеда IV ⁴¹. Нам [234] известно, что Хезарфенн адресовал султану основные свои произведения. Это было в традициях того времени (так же поступал, например, Кятиб Челеби) и могло совсем не означать, что их автор находился в какой-то близости к султану. О Мехмеде IV известно, что, передоверив государственные дела везирам Кёпрюлю, он мало вмешивался в управление страной. В историю он вошел с прозвищем Авджы (Охотник) и был известен больше не как государственный деятель, а любитель развлечений и удовольствий. Особое пристрастие помимо охоты, султан питал к музыке и живописи, -топчем не только восточной, но и европейской, большое внимание уделял украшению и перестройке дворца, организации различных празднеств ⁴². Именно при МехмедеIV начался тот особый интерес к разведению тюльпанов, который достиг своего апогея при его сыне Ахмеде III {1703- 1730), период правления которого вошел в историю как "Нале деври" ("Период тюльпанов") ⁴³. При дворе Мехмеда IV находились известные поэты и ученые того времени: Хафиз Пуст ⁴⁴, Итри ⁴⁵, Фенни ⁴⁶, Наби ⁴⁷, придворным астрономом был Ахмед Мюяеджимбашы, известный также как врач, математик, музыкант, поэт, богослов и историк ⁴⁸. Есть сведения, что Мехмед IV любил, чтобы ему читали исторические произведения о великих делах его предков либо книги религиозного содержания, чем чаще всего занимались шейх-уль-ислам Яхья, личный секретарь султана (сирр-кятиби) Абди-ага, учитель и проповедник султана Вани-эфенди ⁴⁹. Абди-ага (позже паша) в 1669 г. занял пост нишанджы и стал одним из везиров. По некоторым данным, именно Абди-паша первым получил звание официального придворного хрониста (вака-и нювиса) ⁵⁰. Им была написана история, охватывающая период 1648-1682 гг. По предположению Й. Хаммера, правка, содержащаяся в рукописи этой истории, принадлежит самому Мехмеду IV ⁵¹.

Показательно, что хроника была доведена лишь до 1682 г. Разгром турецкой армии под Веной в 1683 г. значительно поколебал позиции султана. После этого он не сумел восстановить свой авторитет и был свергнут с престола ь 1687 г. История Абди-паши, прославляющая Мехмеда IV, не получила широкого распространения. Возможно, потому и титул вака-и нювиса в дальнейшем не был признан за Абди-пашой, а его сочинение не считается официальной хроникой ⁵². Первым официальным летописцем признается лишь Найма, назначенный на, эту должность в 1709 г. и описавший в своей истории события с 1591 по 1659 г. В дальнейшем вака-и нювисы назначались постоянно и последовательно сменяли друг друга ⁵³.

Второй приближенный султана, читавший ему исторические сочинения, Мехмед Вани-зфенди ⁵⁴, известный своей близостью к великому везиру Кёпрюлюзаде Фазылу Ахмад-паше, после разгрома под Веной также оказался не у дел и закончил свои дни в Бурсе в ссылке. По сообщению Х. Вурм, в турецком архиве Ая-Софья сохранились письма [235] Мехмеда Вани-зфенди, среди которых были письма, адресованные французскому посланнику Нуантелю ⁵⁵. С этим посланником был знаком и Хюсейн Хезарфенн.

Итак, среди самых ближайших приближенных к султану людей Хюсейна Хеэарфенна явно не было, хотя со многими из султанского окружения он, очевидно, был знаком. Возможно, что первое историческое произведение Хеэарфенна — "Очищение истории правителей" — было рассчитано на то, чтобы быть прочитанным вслух султану. Небольшие главы данного произведения вполне соответствуют этому ⁵⁶. Совет, который Иззети дает Хезарфенну, о том, как ему написать следующее сочинение, также отвечал вкусам султана. Кстати, подобный путь от более широкого труда, посвященного "мировой" истории, к изложению истории османцев как наиболее совершенной странице этой истории можно считать традиционным для османской историографии. Например, другой автор середины XVII в, — Хюсейн также отмечает во введении к своей хронике, что им вначале был написан свод всемирной истории, названный "Беда'и ул-века'и" ("Удивительные события"). Когда же он "возымел намерение в первый день лунного месяца зильхидже 1059 года хиджры (29 января 1654 г.) переписать его (набело), то увидел сон...", который означал, по мнению автора, указание ему в дополнение к написанному составить вторую часть, посвященную истории династии Османов ⁵⁷.

Первая историческая работа Хюсейна Хеэарфенна — "Тенких-и теварих-и мулюк", — судя по большому количеству сохранившихся рукописей ⁵⁸, пользовалась большой популярностью в османском обществе как в XVII в., так и в последующий период, В ЛО ИВ АН СССР хранится даже рукопись этого сочинения, переписанная в середине XIX в. в Поволжье ⁵⁹.

Что же касается второго трактата, то он сохранился лишь за пределами империи, рукописи его имеются в Венеции, Париже и Ленинграде. Объяснение этому можно найти, анализируя те небольшие сообщения о Хюсейне Хезарфенне, которые дают донесения европейских дипломатов, находившихся в те годы в Стамбуле.

Контакты французских дипломатов с Хезарфенном были установлены весной 1673 г., вскоре после завершения им (февраль 1673 г.) работы над первым историческим сочинением. Вначале Хезарфенн познакомился с тогдашним секретарем посольства А. Галланом, в будущем одним из известнейших французских ориенталистов своего времени, работавшим в области арабистики и туркологии ⁶⁰. Знакомство состоялось в доме картографа Мехмеда Челеби, выполнявшего заказы французского посольства. А. Галлан свел Хезарфенна с маркизом де Нуантелем, послом Франции в Стамбуле (1670-1679). В донесениях французских дипломатов и их воспоминаниях отмечается, что Хезарфенн с желанием и интересом пошел на контакты с ними. Для нас любопытен факт, что Хезарфенн преподнес де Нуантелю экземпляр своего труда "Тенких-и теварих-и мулюк", а также сообщил [236] (запись дневника А. Галлана от 15 сентября 1673 г.), что работает над продолжением его, т.е. над "Телхис эль-бейан фи каванын-и ал-и Осман".

В дальнейшем (в 1675-1686 гг., а возможно, и дольше) отношения с Хезарфенном поддерживал другой секретарь де Нуантеля — Ле Круа (его часто путают из-за сходства фамилий с Ф. Пти де ля Круа, известным ученым, также находившимся в те годы в Турции) ⁶¹. В донесениях французского посольства своему правительству много сведений о государственном строе Османской империи, о ее политическом положении и даже о ближайших военных планах Порты, которые даются со ссылкой на сообщение Хезарфенна. Материалы эти довольно любопытны, но, как справедливо заметил изучавшая их Х. Вурм, возможно, в своих сообщениях французы приписывали Хезарфенну собственные представления, порой вульгаризировали, а то и прямо искажали его взгляды. В частности, это относится к степени критичности отношения Хезарфенна к османскому общественному строю и его восхищению Европой ⁶². Вместе с тем интересно, что де Нуантель и его сотрудники изображали Хезарфенна как "критически мыслящего, научно одаренного, необычного османца, который смотрит на Европу с известным восхищением и рассматривает состояние своей страны с полной меланхолией и безнадежностью" ⁶³. Интерес французов к Хезарфенну, его мыслям и трудам определялся во многом тем, что правительство Людовика XIV проявляло в это время большое внимание к Османской империи, считало, что для упрочения позиций Франции необходимо хорошее знание положения дел в этом регионе. Потому-то всем французам (купцам, дипломатам, ученым), находившимся в Леванте, предписывалось собирать сведения о внутреннем положении страны, ее людях, военных планах и возможностях, а также восточные рукописи для Королевской библиотеки в Париже. В 1671 г. такие указания были специально даны Ж. Б. Кольбером в отношении турецких рукописей. Во французском посольстве в Стамбуле в это время был значительный штат переводчиков разного ранга, в том числе молодых людей, посланных для завершения востоковедного образования. ⁶⁴ Поэтому в посольстве кроме сбора и покупки рукописей занимались их перепиской и переводом на французский язык. В частности, А. Галлан, как уже говорилось, переводил в 1682 г. историческое сочинение Кятиба Челеби, а находившийся в посольстве на стажировке в 1676- 1680 гг. Ф. Пти де ля Круа, в недалеком будущем известный ученый ⁶⁵, в 1679 г. копировал рукопись первого исторического сочинения Хезарфенна ⁶⁶. Эта рукопись в настоящее время находится в библиотеке университета Глазго ⁶⁷. В 1686 г. А. Галлан сделал латинскими буквами копию "Изложения сути законов османской династии" Хезарфенна, которая в настоящее время хранится в Национальной библиотеке в Париже ⁶⁸. Очевидно, уже в конце 80-х — начале 90-х годов XVII в. рукописи исторических сочинений Хезарфенна были отправлены в Париж. Так, Королевская библиотека в [237] Париже получила их в 1693 г. после приобретения коллекции умершего хранителя библиотеки М. Тевено ⁶⁹, а каталог собрания рукописей М. Тевено делал А. Галлан ⁷⁰.

Кроме французских дипломатов Хезарфенн общался также, причем более дружески, с находившимся в 1679-1680 гг. в свите тогдашнего венецианского байло (посла) итальянским графом Луиджи Фернандо Марсильи. Марсильи, человек широких знаний и интересов, сумел завязать в Стамбуле много знакомств, в том числе и в ближайшем султанском окружении, однако из всех своих османских знакомых он явно выделял Хюсейна Хезарфенна, считая его одним из самых образованных людей в Стамбуле ⁷¹. Марсильи имел доступ в личную библиотеку Хезарфенна, где с помощью переводчика, стамбульского еврея Абрахама Габаи, переводил и переписывал отдельные сочинения. Еще находясь в Стамбуле, Марсильи наметил план своей будущей работы "Военное состояние Османской империи с ее приращением и упадком". Ядром этой работы послужила, как сообщает Марсильи в автобиографии, некое турецкое сочинение, называемое им "Канон Амет", которое ему дал Хезарфенн и которое он переводил с помощью А. Габаи несколько месяцев ⁷².

В 1681 г. произошла смена венецианского посла в Стамбуле. Новый байло Джованни Батисто Донадо, а также его переводчик, оставивший описание жизни и работы посольства, А. Венетти проявляли большой интерес к жизни стамбульского общества и, очевидно, продолжали общаться с Хезарфенном ⁷³. По крайней мере бесспорно, что Донадо был знаком с трудами Хезарфенна и был первым, кто перевел отрывки из "Изложения сути законов османской династии" на итальянский язык и включил этот перевод в свою книгу о турецкой литературе, изданную в Венеции в 1688 г. ⁷⁴. Переведенные Донадо отрывки взяты из рукописи этого труда Хезарфенна, хранящейся в настоящее время в Венеции, в библиотеке Марсилиана. В регистрационном каталоге этой библиотеки значится, что рукопись была приобретена в 1683 г. ⁷⁵.

Таким образом "Изложение сути законов османской династии" Хезарфенна еще при жизни автора оказалось в европейских книгохранилищах и даже частично было напечатано в переводе на итальянский язык. В собственной стране автора оно, однако, не получило распространения. В качестве объяснения этого явления нам представляется возможным выдвинуть следующее суждение.

Над этим произведением Хюсейн Хезарфенн начал работать в 1673 г. и закончил, судя по упоминанию в тексте сочинения великого везира Кара Мустафа-паши (1676-1683) и разгрома османских войск под Веной, не раньше 1683 г., хотя в ряде описаний рукописи указываются более ранние даты. Хезарфенн не занимал какой-либо высокой должности при дворе султана (поэтому до нас и не дошли сведения о его служебной карьере), но он находился в кругах, близких к великому везиру Кёпрюлюзаде Фазылу Ахмед-паше. [238] Потому-то он и имел возможность при написании своих работ пользоваться официальными документами Порты. Он сам указывает (л. 2б-2а): "Я/извлек/ из канун-наме и историй, из старых и новых дефтеров канцелярии августейшего дивана /сведения/ о действующих законах дивана, о фиксированных и прочих доходах государственной казны; о жалованье, выдаваемом каждый месяц в высочайшем падишахском Пороге; о том, каковы в суннитском шахиншахском Пороге размеры производимых раз в три месяца выплат денег и других вознаграждений знати и простому люду; о том, каково количество солдат и каково их дневное, месячное и годовое /содержание/; о платежах эминам и других денежных затратах; о том, сколько в богохранимой стране могущественных мирмиранов и храбрых эмиров и сколько в каждом санджаке кылыджей, зеаметов и тимаров, и другие османские законы — собрал /все это/ и свел воедино, резюмировал все в этой книге и дал ей название „Изложение сути законов османской династии"".

Разумеется, человек, далекий от двора, не смог бы получить подобных сведений. Однако позже у Хезарфенна сложились по неизвестным нам причинам неблагоприятные для него отношения с новым великим везиром Кара Мустафа-пашой или его окружением. По крайней мере явная недоброжелательность к везиру чувствуется в написанном позднее труде Хезарфенна о неудачной для османцев осаде Вены ("Тарих-и сефер-и Беч") , где автор прямо возлагает вину за поражение османских войск на Кара Мустафа-пашу ⁷⁶. Возможно, что и многие морально-этические указания в адрес лиц, управляющих государством, которыми изобилует "Изложение сути законов османской династии", также являлись выпадами против этого везира. Потому-то престарелый историк (в 1679 г., по свидетельству Марсильи, ему было лет семьдесят) не надеялся на возможность распространения своего труда в тогдашнем османском обществе (а может быть, и считал опасным для себя). Очевидно, он сам передал свое сочинение в руки европейских знакомых.

О последних годах жизни Хезарфенна, особенно после свержения Мехмеда IV в 1687 г., почти ничего не известно. Однако то, что о его смерти в 1694 г. европейские дипломаты сообщили в своих донесениях, дает основание предположить, что контакты с ними Хюсейн Хезарфенн поддерживал до конца своей жизни ⁷⁷.

* * *

Сочинение Хюсейна Хезарфенна носит название "Телхис эль-бейан фи каванын-и ал-и Осман" ("Изложение сути законов османской династии"). Как "изложение сути" мы переводим слово "телхис". Этим термином (его дословный перевод — "резюме, краткий вывод") обычно называли письменный доклад великого везира султану, в котором в суммированном, кратком виде излагалась суть того или иного обсуждавшегося в диване вопроса и предлагалось решение, [239] которое подлежало утверждению султана. Образцы таких документов, относящихся к середине XVIII в., имеются в рукописном отделе ЛО ИВ АН СССР ⁷⁶. Использование Хезарфенном официального термина для названия своего публицистического сочинения свидетельствует о том, что первоначально оно явно предназначалось для доклада султану.

В данном случае Хезарфенн излагает суть законов османской династии (каванын-и ал-Осман). Названия, в которых присутствуют термины "канун" (закон) или "канун-наме" (последний термин мы переводим обычно как "свод законов"), традиционны для османской социально-дидактической публицистики xv-xviibb., например уже упоминавшиеся трактаты Айни Али (1607) "Каванын рисалеси" ("Трактат о законах") и Омера Авни (1647) "Канун-и османи мефхум-и дефтер-и хакани" ("Османские законы, содержащиеся в высочайших реестрах"), а также Абдуррахмана ат-Тавфии (1676) "Канун-наме" ("Свод законов") ⁷⁹, анонимное сочинение 1606 г. "Мебде-и канун-и йенигерн оджагы тарихи" ("История происхождения законов янычарского корпуса" ⁸⁰ и др. Разумеется, все эти трактаты не являются официальными законодательными памятниками. Они ближе к юридическим сборникам, где фиксируются действующие законы. Однако наряду с изложением законов они содержат их комментарии, иногда примеры из юридической практики, указания на соблюдение или несоблюдение того или иного закона в реальной жизни.

Объяснить распространенность подобных сочинений, особенно часто составлявшихся в XVII в., можно, лишь исходя из изучения более широкой проблемы, связанной с принципами разработки и функционирования османского законодательства.

В Османской империи законодательство развивалось по двум самостоятельным линиям, в связи с чем существовало и два вида правовых памятников ⁸¹.

Первая линия османского законодательства связана с принципами общемусульманского права и соответствовала официально принятому в империи толкованию ханифитской правовой школы, наиболее гибкой из всех мусульманских правовых школ. В соответствии с ее предписаниями принимались решения кадиями. Шариатское право, как известно, не кодифицировано. До некоторой степени кодификацию подменяли издававшиеся по спорным и принципиально важным вопросам фетвы шейх-уль-исламов, которые становились определенным правовым основанием для последующих судебных решений. На суде ссылались на эти фетвы как на правовые основания, а суд должен был установить, может ли данная фетва применяться к тому или иному конкретному случаю. Так как и фетвы, и действия кадиев должны были соответствовать ханифитскому толку, то в империи ханифитское право имело первенство и даже вторгалось в те области, где ранее господствовали другие школы суннитского ислама. Кадии и муфтии могли по своим личным убеждениям примыкать к любому из суннитских мазхабов, но судить и выносить [240] юридические заключения — фетвы обязаны были согласно ханифитскому праву ⁸². В Османской империи неоднократно составлялись сборники фетв, официально рекомендовавшиеся кадийским судам. Так, на протяжении XVII-XVIII ее. было составлено пять таких сборников, последовательно сменявших друг друга ⁸³. Из ханифитских попыток систематизации мусульманского права наиболее авторитетным правовым источником считалась книга Бурханаддина Али ибн Абу Бакра аль-Маргинани (конец XII в.) "Аль-Хида; фи шарх аль-бидая" ("Руководство по комментированию начал") ⁸⁴, по которой кадии зачастую и вели судопроизводство ⁸⁵.

Ханкфиты отличались от всех других толков тем, что они более гибко, чем все остальные, применялись к местным обстоятельствам ⁸⁶, старались приспособить жесткие рамки шариата к практическим потребностям жизни. При решении конкретных вопросов они исходили из трех принципов: рай (т.е. личного мнения, основанного на здравом смысле), кияс (сопоставления, сравнения, аналогии) и истихсан (одобрения, предпочтения, означавшего, что в спорных вопросах необходимо руководствоваться критерием пользы и удобства для мусульманской общины) ⁸⁷. Итак, ханифитское учение давало относительную свободу решения юридических вопросов в зависимости от конкретной обстановки, но в то же время таило в себе опасность произвольных действий кадиев.

В мусульманской юридической литературе (например, у Ибн Халдуна) высказывалось мнение, что шариат может дать основание для решения любых юридических проблем, а потому не требуется каких-либо особых законов, издаваемых правительством.

Однако в Османской империи наряду с шариатской существовала и вторая, параллельная ей система законодательства. Мы знаем, что со времен Арабского халифата обычное право завоеванных народов — адет, или урф, — повсеместно сосуществовало с шариатом, а некоторые из местных обычаев со временем даже включались в состав мусульманского права. И именно ханифиты шире, чем последователи всех остальных мазхабов (школ, толков) суннитского ислама, допускали использование местного обычного права ⁸⁸. Но лишь в одной мусульманской стране — Османской империи — на почве обычного права выросло самостоятельное светское законодательство. Сосуществование канунов и шариата — специфическая особенность османского государства.

Наиболее интенсивно процесс законотворчества происходил в империи в XV-ХVI вв., в период правления султанов Мехмеда II Фатиха (1444-1446 и 1451-1481), Баязида II (1481-1512), Селима I Явуза (1512-1520) и Сулеймана I Кануни (1520-1566). Для этого периода характерны три категории законов: 1) канун-наме отдельных санджаков империи; 2) так называемые хюкм, т.е. решения или декреты правительства по отдельным, частным вопросам; 3) канун-наме общего порядка ⁸⁹. [241]

Первые две категории законов развивались параллельно. Сразу после завоевания османцами той или иной области в ней производилась перепись земли и населения. Эти первоначальные переписи — муфассал дефтери ⁹⁰ -фиксировали все населенные пункты и хозяйства; существовавший в то время уровень налогообложения; способы и формы изъятия налогов; феодальные пожалования (типа хассов, тимаров, зеаметов и т.п.), сразу после завоевания раздаваемые представителям османского господствующего класса; льготы или освобождение от налогов, даруемые отдельным представителям или группам местного населения; расположение воинских гарнизонов и их обеспечение. Материалы подобных переписей в дальнейшем утверждались как канун-наме отдельных санджаков, по сути дела законодательно закрепляющие существовавшую до османцев систему налогообложения, используемую османскими властями как рентная база для формирования нового османского господствующего класса. В дальнейшем шла некоторая унификация канун-наме санджаков, причем образцом считался канун-наме санджака Худавендигяр (центр Бурса), составление которого датируется 1487 г. ⁹¹. Переписи санджаков регулярно проводились и позже, но они уже не носили такого универсального характера и подразделялись на два вида: муфассал (подробные или пространные) и иджмал (краткие). В первые из них включались перечень населенных пунктов, хозяйств, величина и формы их налогообложения ⁹². Во-вторых регистрировалось деление на тимары, зеаметы, хассы и приводились имена "хозяев земли", которым принадлежали рентные сборы с этих земель ⁹³. Это уже регистрационные, а не законодательные документы.

Местные канун-наме составлялись лишь в двух экземплярах, один из которых находился в канцелярии дефтердара в Стамбуле, второй — у бейлербея. В юридической практике ни тот, ни другой не использовались. Кадии обычно делали их копии в своих книгах и при решении спорных вопросов опирались на свою копию, а не на официальный текст ⁹⁴.

Итак, местные канун-наме — это та основа законодательства, через которую в османскую социальную структуру включались отдельные элементы социальной практики завоеванных стран и областей и началось юридическое оформление тимарной системы.

Помимо них издавались всевозможные султанские указы, в том числе и те, которые предписывали внести различные изменения в местные канун-наме. Такие документы могли носить различные названия — хатт-и хумаюн, ферман, берат и др., — что связано с их адресатом и назначением. К ним примыкают также отдельные распоряжения высших чинов султанской администрации — эмр-и сами, буюрулду и др. ⁹⁵. Содержание первых султанских указов, еще предшествовавших составлению местных канун-наме, дошли до нас главным образом в изложении османских хроник. Эти первые следы законотворчества османских султанов были [242] наиболее полно в нашей историографии исследованы А. М. Шамсутдиновым в его статьях 40-х годов ⁹⁶. Оригиналы отдельных документов сохранились лишь со времен МехмедаИ.

Распоряжения центральных властей обычно касались отдельных лиц или каких-либо обособленных групп, которым давались земельные пожалования, освобождения от налогов из них формировались какие-то новые воинские контингенты, или, наоборот, их переставали использовать как воинов и т.п. Отдельные постановления трактовали также вопросы, связанные с государственным устройством, пошлина ми, чрезвычайными налогами. Именно с таких распоряжений (хюкм) и начиналась законодательная деятельность султанов. Однако в настоящее время мы не имеем полной коллекции этих документов, а потому анализ их очень затруднен Кадийские сиджилы и мюхемме — и дефтери (о которых говорилось выше) — главные источники, помогающие какой-то систематизации их. Очевидно, что разобщенность этих источников не только затрудняет их изучение, но и в свое время привела к канцелярской неразберихе в османском делопроизводстве. Потому-то и нужны были обобщающие канун-наме.

Собственно говоря, эти канун-наме подводят определенные итоги законодательной деятельности османских султанов. Турецкий историк, в настоящее время профессор Чикагского университета Х. Иналджык, много работавший над изучением османского законодательства и его документов, пришел к выводу, что существовал лишь один свод законов, который совершенствовался, дополнялся, подвергался ряду изменений на протяжении длительной истории ⁹⁷. А посему вряд ли следует говорить об отдельных кодексах Мехмеда II, Селима I. Сулеймана I, как это было принято в нашей историографии ⁹⁸. Начало этому законотворчеству ⁹⁹ было положено составлением при Мехмеде II двух дополняющих друг друга канун-наме. Один из них был составлен вскоре после взятия Константинополя в 1453 г. и содержал законы по административным, финансовым и уголовным вопросам, а также по налогообложению райятов ¹⁰⁰. Второй составлен, вероятно, в 70-х годах и посвящен государственному устройству Османской империи ¹⁰¹. В последние годы было осуществлено несколько новых публикаций законодательных материалов обобщающего характера, относящихся ко времени правления Мехмеда II ¹⁰², и высказывается предположение, что эти кодексы были обнародованы несколько в ином порядке и не в два, а в три приема ¹⁰³. Для нас, однако, в данном случае важно лишь то, что своей законодательной деятельностью Мехмед II не вносил что-либо принципиально новое, а развивал и продолжал ту линию юридического оформления социальной структуры османского общества, которая была начата его предшественниками. Недаром в преамбуле кодекса говорилось: "Этот канун-наме является законом моего отца, деда и моим законом" ¹⁰⁴. Эту же линию продолжали и последующие султаны. Причем, как установлено тем же Х. Иналджыком, тот свод законов, который [243] известен в истории как канун-наме Сулеймана I, был оформлен еще до его правления, очевидно, при Баязиде II, в 90-х годах XV в. ¹⁰⁵. Идеи, зафиксированные в этом документе, стали основой политики Селима I и Сулеймана I, проводимой ими на вновь присоединенных к империи землях. Именно тогда начала складываться та государственная идеология, которая была пронизана верой в совершенство османского общества и его законов и которая долгие годы определяла магистральное направление развития османского миропонимания.

Разногласия среди современных исследователей по поводу датировки этого свода и этапов его составления объясняются тем, что не был обнаружен какой-то официальный его текст, утвержденный султаном. Проблема здесь заключается в особенностях османского делопроизводства, но тем не менее нет никаких сомнений, что в той или иной форме, но такие канун-наме существовали и целью их было не только "дать султану и его администрации общую идею административного строения и институтов империи" ¹⁰⁶, но и сугубо практические надобности. При Сулеймане I впервые в османской истории копии общего канун-наме Османской империи были разосланы по всем кадийским судам государства. Очевидно, что это важное мероприятие администрации Сулеймана I в не меньшей степени, чем издание законов, оправдывает закрепившееся за ним в турецкой истории прозвище Кануни (Законодатель).

Однажды составленные и разосланные в кадийские суды, канун-наме изменялись и дополнялись в результате издания султанами новых распоряжений. Именно поэтому на полях почти всех сохранившихся копий этих документов имеются многочисленные замечания, пояснения и дополнения. Так, Х. Иналджык обнаружил одну из копий начала XVI в., на которой была отметка о том, что бейлербей Анатолии Ахмед-паша отправлял ее нишанджы в Порту для исправления в соответствии с вновь изданными законами. После внесения этих изменений бейлербей получал ее обратно ¹⁰⁷. Бесспорно, что документы с такими пометами представляют огромную ценность для изучения развития османского законодательства. Потому-то Х. Иналджык указывает, что для истории каждая копия, особенно снабженная примечаниями, имеет достоинство оригинала ¹⁰⁸. В частности, такой копией, очевидно, является и "Книга законов султана Селима I", изданная А. С. Тверитиновой ¹⁰⁹.

Законодательная деятельность османских султанов продолжалась вплоть до конца правления Сулеймана I (ум. в 1566 г.). Известный исследователь османского уголовного законодательства У. Хейд отмечает, что при Сулеймане I был усовершенствован уголовный свод законов, в него были внесены новые статьи, материал лучше систематизирован и перепланирован ¹¹⁰. Тогда же совершенствовалась и менялась налоговая практика. Канун-наме, по наблюдениям У. Хейда, широко использовались в практике кадийских судов XV-XVI вв. ¹¹¹. [244]

Известно также, что при Сулеймане I, последнем османском законодателе, произошел конфликт султана и шейх-уль-ислама ¹¹², закончившийся сменой великого муфтия. Был нарушен соблюдавшийся ранее принцип пожизненности в исполнении функций шейх-уль-ислама, и сам он с тех пор фактически был низведен до уровня обычного султанского чиновника. Новый шейх-уль-ислам, известный в османской истории Мехмед Абуссууд (1490-1574), в своих фетвах использовал материал канунов, в частности по вопросу о земле и землепользовании, пытаясь положениям кануна дать шариатское обоснование- ¹¹³. Итак, мы видим попытку сближения кануна и шариата. Причем при Сулеимане I явно верх брал канун.

После Сулеймана I османские султаны больше не издают новых канунов. Главными их документами становятся так называемые указы справедливости — адалет-наме ¹¹⁴. В адалет-наме не содержалось новых законоположений, но они неукоснительно требовали от османских чиновников быть верными шариату и старым канунам, и тем самым якобы будет утверждаться справедливость, которой в былые времена характеризовалась османская администрация ¹¹⁵. Как бидат (ересь, религиозное преступление) начинают восприниматься любые нововведения. Поэтому, вводя малейшие изменения в практику управления страной, султанская администрация пыталась подать их как возвращение к старому. Характерно, что такое положение сохранялось вплоть до середины XIX в., когда даже султанский хатт-и шериф 1839 г., провозглашавший начало периода буржуазных реформ в Османской империи, по форме был составлен как адалет-наме ¹¹⁶.

Отказ османских султанов от дальнейшей разработки своего законодательства и попытки законсервировать османское общество на определенном (наивысшем, по их мнению) уровне развития были в то же время возвратом к шариату. Именно шариат снова начинает рассматриваться как единственная основа законодательства даже в таких случаях, где ранее явно преобладал канун.

Фетвы Абуссууда в этом отношении являются наивысшей точкой развития канунов, заставивших даже поборников шариата смириться с ними, но в то же время это и начало нового этапа, когда сами кануны включаются в шариатское законодательство. У. Хейд отмечал, что в XVII-XVIII вв. решения уголовных дел основывались уже только на шариате, кануны исчезали из практики судопроизводства ¹¹⁷.

В этих условиях естественно, что политическая публицистика XVII в. взяла на вооружение термин и форму старинных канун-наме, утверждая, что если бы прежняя юридическая система, высшее достижение османской государственной власти предшествующих веков, была восстановлена, то империя смогла бы преодолеть многие затруднения. Именно в рисале, трактатах XVII в., были сохранены многие законоположения, до сих пор не выявленные по [245] кадийским книгам. Значительный интерес в этом плане представляет и трактат Хюсейна Хезарфенна, дающий дополнительный материал для изучения и сопоставления с уже известными данными о развитии османского законодательства.

* * *

Сочинение Хюсейна Хезарфенна "Телхис эль-бейан фи каванын-и ал-и Осман" определяется в научной литературе как "историческая компиляция" ¹¹⁸. Оно написано, как и первое историческое сочинение этого автора "Тенких-и теварих-и мулюк" (к которому В. Д. Смирнов относил упомянутое выше определение), на основании того, что сочинитель извлек "из канун-наме и историй, из старых и новых дефтеров" необходимые ему материалы, которые "собрал и свел воедино" (л. 26), а затем "разделил... на 12 глав так, чтобы в каждой главе и каждом разделе легко можно было бы отыскать нужную статью". Следует отметить, что перечень глав, приведенный сразу же за изложенным выше заявлением, содержит не 12, а 13 глав, что же касается изложения материала, то в нем имеются некоторые отступления, не всегда отвечающие тому плану автора, который можно выявить по перечисленным главам. К произведению приложены также как его составная часть извлечения из канун-наме Мехмеда II Фатиха (л. 126а-129б), т.е. той основы, на которой строилось все османское законодательство. Причем, как нам представляется, автором специально приведена именно та часть кодекса, касающаяся табели о рангах и титулов сановных лиц Османской империи и иноземных правителей ¹¹⁹, которая была разработана при Мехмеде II и больше не менялась. Тексты многих других законоположений распределены по всему произведению в соответствии с проблематикой глав. Формулировки их вырабатывались, изменялись или уточнялись в более позднее время. Следовательно, для изучающих историю османского законодательства произведение Хезарфенна дает значительный материал для наблюдений.

Далее, большой материал приводит Хезарфенн о структуре Османской империи. Традиционно в различных рисале (наиболее полно у Айни Али, Али Чауша и у Хюсейна Хезарфенна) перечисляются санджаки и эялеты империи с указанием на находящиеся в них хассы, тимары и зеаметы; приводятся данные о формах зависимости описываемых административных единиц — эялеты с хассами или сальяне; точно фиксируются доходы военно-административных чинов эялетов с хассами. Приводя эти материалы, Хюсейн Хезарфенн неоднократно делает отсылки на подобные же данные из записей Али-эфенди (1608-1609). Так, он отмечает, что численность администрации эялета и ее доходы "бывают различными — то больше, то меньше, но приблизительно такими", как отмечено в рисале 1608-1609 гг. (л. 466). Наше сопоставление этих двух рисале показало, что Хюсейн Хезарфенн, хотя и ссылается на определенный источник [246] своей информации по этому поводу, приводит данные, не всегда совпадающие с цифровым материалом Айни Али. Например, при сравнении количества тимаров и зеаметов санджаков Румелии выявляется, что для ряда санджаков (Чирмен, Вазе, Охри) данные Хезарфенна и Айни Али совпадают, для других же (Тирхале, Искендерие и др.) приводятся данные, отличные от указанного источника.

Как нам представляется, эти расхождения имеют принципиальный характер, поскольку в ряде мест Хезарфенн явно обновляет материал Айни Али. Так, им включен в список эялетов с хассами Гирид (о—в Крит) (л. 44а, 556). Образование этой административной единицы относится ко времени жизни самого Хезарфенна, к периоду после Кандинской войны, закончившейся в 1669 г., а потому у Айни Али подобных данных быть не могло. Любопытно, что в эялете острова Гирид во времена Хезарфенна были созданы новые тимары и зеаметы. Причем главным образом именно тимары, которых насчитывалось 1550, зеаметов же — всего 17. Эти данные могут показать определенную тенденцию развития тимарной системы во второй половине XVII в. Мы можем констатировать, что на вновь завоеванных землях османские власти еще в это время создавали новые тимарные единицы, но главным образом мелкие, остерегаясь породить здесь более крупных феодальных властителей.

Значительно большее внимание, чем авторы всех других рисале XVII в., Хезарфенн уделяет проблемам флота Османской империи, и в том числе обеспечению его нужд за счет тимарнои системы. Так, отмечается, что во времена Хезарфенна в некоторых эялетах доходы от земли конфисковались дефтердарами от имени казны и шли на содержание гарнизонов приморских крепостей. Ряд эялетов — Кыбрыс, Мора, Траблус, Магриб, Тунус, Джезаир — приписывались к канцелярии капудан-паши, причем в них "довольно часто владельцы зеаметов и тимаров дают выкуп (бедель)", вместо того чтобы самим участвовать в военных действиях (л. 48а). Ряд приморских санджаков в счет военной повинности содержит одно, а то и несколько судов османского флота (л. 48а). Эти сведения Хезарфенна свидетельствуют о том, что автор не только цитирует старый источник, но и обогащает его материалами своего времени, явно свидетельствующими о внутренних изменениях, происходящих внутри тимарнои системы и связанных с ней военно-феодальной линией управления империи (существовавшей в стране наряду с судебно-религиозной — кадийской) ¹²⁰.

Очень подробно перечисляются у Хезарфенна категории капыкулу и различных слуг дворца и внутренних покоев падишаха. Пожалуй, столь подробных, суммированных сведений о центральном административном аппарате, особенностях его функционирования, взаимоотношениях различных категорий его служителей мы не находим ни в одном источнике того времени. Многочисленные детали исторического и даже этнографического характера о заседаниях дивана, о трапезах во дворце, о размещении, образе жизни [247] и снабжении дворцовых служителей и войск столичного гарнизона позволяют читателю представить красочную картину тогдашней стамбульской дворцовой жизни.

К этим же материалам примыкают многочисленные сообщения о стамбульских ремесленниках, работающих на дворец. Изучение их — еще одна возможность уточнить наши представления об истории османского города. Есть интересные детали также о регламентации цен и многочисленных принудительных, заранее регламентированных закупках необходимых продуктов питания и других товаров для столицы. Эти материалы, в частности, расширяют наши представления о неоднозначности такого специфического османского института, как оджаклык, в изучении которого сделаны лишь первые шаги ¹²¹.

Наряду с содержащимися в произведении Хюсейна Хазер-фенна конкретно-историческими данными, которые, как мы показали выше, являются не просто компилятивными, заимствованными из более старых (порою нам недоступных) источников, но и содержат собственные наблюдения автора над окружающей его действительностью, нас, бесспорно, привлекает и социально-психологический настрой произведения Хезарфенна. Принадлежа к придворным кругам османского общества, он не выказывает той болезненной озабоченности, как, например, Кочибей Гёмюрджинский, судьбами тимарной системы. Ни замена военной службы выкупами (л. 486), ни передача тимаров в руки капыкулу (л. 57а) его глубоко не тревожат, хотя он и констатирует, что прежние законы о тимарах "преданы забвению и перестали исполняться" (л. 576).

Гораздо больше волнуют Хезарфенна проблемы государственного управления, за состояние которого он полную ответственность возлагает на падишаха. Он пишет: "Обязанности имама, хатиба, государственная власть — все принадлежит падишаху". Если же назначенные на какие-либо должности люди не справляются со своими обязанностями, то "позволительно спросить: почему ты не назначил векилем хорошего мусульманина? Теперь падишахам надлежит сделать следующее: назначить в эялеты справедливых, благочестивых, опытных людей" (л. 436). Подобные указания Хе-зарфенн повторяет неоднократно и порой даже назойливо, сопровождая их двумя своими излюбленными мыслями. Во-первых, "Ни бей, ни бейлербей, пока он жив, не должен быть смещен с поста". О том же далее: "Если бей и бейлербей заботятся о райятах и дела упорядочены, его не следует смещать". Или еще: "В прошлые времена... в эялете его /бейлербея/ никогда не смещали" (л.43б-44а). За четкий порядок в административном управлении и против неоправданных отставок с постов Хезарфенн выступает постоянно.

И во-вторых, за серьезные проступки, чрезмерное притеснение райятов он предлагает казнить должностных лиц: "Если он совершал несправедливость, с ним расправлялись, и это служило хорошим назиданием для других" (л. 436). И [248] далее: "Пусть не отменяет казнь совсем, так как казнь — условие /существования/ мюлька. Как только исчезает страх казни в сердцах людей, начинаются и возрастают бесчинства низких" (л. 44а). Общий же вывод: "Низких из народа нужно держать в страхе, а хороших — в безопасности. Постоянный страх и постоянная безопасность для всех вредны" (л. 44а).

Это типичные мысли чиновника, который стремится к сильной государственной власти и описывает прежде всего то, что, по его мнению, этой власти способствует.

В произведении Хезарфенна имеется специальный раздел о государственных землях (л. 41а-43б), в котором концентрированно и четко изложено понимание автором юридического статуса этих земель. Хюсейн Хезарфенн цитирует документы, причем прежде всего фетвы (л.41а-43б) шейх-уль-ислама Абуссууда-эфенди и Кемаль-паша-заде.

Мы уже отмечали, что в период складывания османского земельного режима в его основу было положено не шариатское толкование этой проблемы, а сложившаяся в тех или иных районах практика взаимоотношений крестьянства и феодальных собственников. Эта социальная практика была официально закреплена и зафиксирована светским законодательством Османской империи — канун-наме. Однако с середины XVI в., в частности фетвами муфтия Абуссууда, этим положениям было дано шариатское обоснование. Знаменательно, что для Хезарфенна, автора, второй половины XVII в., уже не канун, а фетвы о земельном режиме являются наивысшим авторитетом в этом вопросе.

В фетвах подчеркивается отличие османского земельного режима от режима других мусульманских стран. Очевидно, такое подчеркивание было необходимо в период, когда в состав Османской империи оказались включенными значительные территории арабских стран с их классическим мусульманским пониманием многих норм шариата, в частности касающихся земли. В практике же османского государства XIV-XV вв. некоторым шариатским понятиям было дано совершенно иное толкование, которое в середине XVI в. османские улемы пытались как-то согласовать с классическим исламом.

Так, в отличие от традиционного исламского деления земли на хараджную и десятинную о землях Румелии сказано: "Все земли этой страны не десятинные и не хараджные, а государственные — арз-и мемлекет" (л. 41а-41б).

А потому, как разъясняет Абуссууд, в стране запрещена купля-продажа земли и, что особенно подчеркивается, "приобретение райятов, рассматриваемое как продажа и купля, совершенно не соответствует священному шариату" (л. 406). Подчеркивается, что после османского завоевания эти земли "не были поделены как военная добыча", а "отданы владеющим ею в аренду (иджаре)" (л. 416).

Еще четче эта же мысль выражена в более поздней фетве Кемаль-паши-заде: земля была конфискована госудгрственной казной. Векили султана в этих землях образуют [249] икта и предоставляют сипахи право на владение ими в качестве тимара. "Владелец тимара продав /право/ пользования райяту и землепашцу, получает /право/ на обычные налоги и налоги, предписанные шариатом. Так как ни владелец тимара этой части земли, ни пользующийся ею не являются, по существу, собственниками земли, ни ее продажа, ни дарение, ни отказ в вакф не дозволены" (л.43а).

В приведенных отрывках нам хотелось бы подчеркнуть следующие моменты. Во-первых, вводя такие объяснения, османские законоведы пытались преодолеть те жесткие рамки традиционного налогообложения, которые чересчур четко фиксировал шариат. В ХVII-ХVIII вв. в Османской империи наблюдался рост чрезвычайного налогообложения, что отвечало потребностям государства в новое время и, бесспорно, сказывалось на положении райятов и части феодального класса.

Во-вторых, любопытно, что в XVII в. для определения тимара используется старый мусульманский термин "икта". Разумеется, это не означало какого-то сближения этих двух категорий феодальных пожалований, однако свидетельствовало об их генетической преемственности, осознаваемой даже в XVII в.

В-третьих, османское государство было явно напугано крушением тимарной системы и массовым разорением райятов. Известно, что страна была наводнена безземельными, так называемыми чифтбозанами, которые и составляли основную массу восставших джеляли начала XVII в. Положить предел этому процессу, хотя бы официальным запретом скупки земли, стремились фетвы шейх-уль-исламов. Цитирование фетв XVI в. Хезарфенном свидетельствует о том, что процесс скупки отдельными лицами остановлен не был, острота земельной проблемы сохранялась, а потому актуальность фетв не исчезла.

В этом же разделе излагаются принципы взимания джизье, установленные Кёпрюлю-заде Фазылом Ахмед-пашой (л.43а), т.е. опять мы имеем дело с новыми явлениями, современником которых был сам автор.

Хюсейн Хезарфенн приводит материалы о бюджете 1660- 1661 гг., или, как он пишет, о состоянии государственной казны (л. 24б-32а), которые наиболее часто цитируются в различных исторических произведениях, однако до сих пор еще не всегда правильно оцениваются с точки зрения как их собственной значимости, так и возможности, которую они дают исследователям социально-экономических отношений Османской империи.

Известно, что в Османской империи было принято составление общих расходных таблиц государственного бюджета, представлявших собой что-то вроде отчета о доходах и расходах страны. Наиболее ранние из известных науке таблиц такого рода относятся ко второй половине XVI в. Две из них были опубликованы О. Л. Барканом ¹²², профессором экономического факультета Стамбульского университета, занимавшимся исследованием проблем османского бюджета в 50-60-х годах XX в. [250]

Именно Баркан с новой точки зрения подошел и к изучению бюджетных материалов Хезарфенна. Он попытался сопоставить их с официальными бюджетными таблицами османского правительства. Для такого сопоставления он использовал парижскую рукопись "Телхис эль-бейан фи каванын-и ал-и Осман". Кстати, фотокопия этой рукописи, сделанная в Париже О. Л. Барканом, позже была использована и еще одним турецким ученым — Л. Гючером, также работавшим на экономическом факультете Стамбульского университета, в его книге о зерновой проблеме в Османской империи и налогах, взимаемых с зерновых ¹²³, что свидетельствует о возможности использования данных Хезарфенна и для исследования ряда других подобных проблем экономической истории.

О. Л. Баркан опубликовал также официальные данные османского бюджета 1669/70 г. ¹²⁴. Причем при публикации он отметил, что и этот и другие бюджеты, хранящиеся в османских архивах, как правило, содержат отдельные пропуски, дефекты в оформлении документа, что позволяет ими пользоваться, лишь изучая в сравнении друг с другом. Для бюджета 1669/70 г., например, отсутствуют даты начала и конца финансового года, в связи с чем хронологические рамки его были установлены лишь по имеющимся в рукописи указаниям на даты выдачи жалованья лицам дворцовой и военной службы. Сопоставляя опубликованный им бюджет с бюджетом 1660/61 г., 0. Л. Баркан отмечает, что официальный бюджетный документ 1660/61 г., хранящийся в турецком архиве, настолько дефектен, что пользоваться им в настоящее время историки практически не могут ¹²⁵. Потому-то возрастает значение нарративных источников типа произведения Хезарфенна, которые сохранили бюджетные данные этого года.

Есть еще один источник, также передающий сведения о бюджете 1660/61 г. Он был опубликован в 1864 г. М. Беленом без ссылки на место нахождения оригинала и назван "бюджет Эйюби-эфенди" ¹²⁶. Каких-либо сведений об этой личности мы не имеем. Это же отмечал и О. Л. Баркан ¹²⁷. Он сообщает -также, что в библиотеке Стамбульского университета находится некий рукописный журнал, содержащий плохую копию бюджета, приписанный тому же Эйюби-эфенди. Однако О. Л. Баркан отмечает, что содержание бюджетных данных этого журнала ближе к сочинению Хезарфенна, чем публикации М. Белена ¹²⁸. С издания М. Белена бюджет Эйюби-эфенди был переведен на турецкий язык и издан З. Карамур-салом ¹²⁹. Расхождения между Эйюби-эфенди и Хезарфенном не просто различия, связанные с неточностями переписчиков. Они касаются разной группировки разделов доходов и расходов, но главное — при совпадении некоторых данных в них рассматривается разный общий бюджетный фонд.

В материалах Хезарфенна в дополнение к общим бюджетным таблицам (л.24б-30а) приводится дополнительная таблица (л. 30а-31а) о доходах и расходах с неких "прочих поступлений". Именно в этой таблице О. Л. Баркан видит принципиальную разгадку расхождений двух бюджетов этого [251] года. Кстати, эта таблица, как правило, не привлекала внимания европейских исследователей творчества Хезарфенна, например Л. Ф. Марсильи ¹³⁰.

В таблице мы имеем дело с особыми поступлениями для "августейшего" похода. О. Л. Баркан, крупнейший знаток бюджетных материалов Османской империи, отмечает, что в сведениях других бюджетов он таких особо выделенных таблиц не видел ¹³¹. Без этой таблицы данные Хезарфенна и Эйю-би-эфенди по общим суммам доходов и расходов почти совпадают. Поэтому можно предположить, что в практике османских финансовых органов было составление обычных, более или менее стандартных бюджетов, а к нему неких дополнительных таблиц расходов и доходов в связи с чрезвычайными обстоятельствами. О. Л. Баркан полагает, что наличие таких таблиц, о существовании которых мы узнали лишь от Хезарфенна, объясняет расхождения в итоговых суммах, различные избытки, недостатки и т.п., на присутствие которых в османских финансовых документах как на очень характерную для османцев практику указывают все исследователи.

Кроме того, дополнительная таблица бюджета, приведенная Хезарфенном, позволяет заглянуть и в еще одну "тайну" османской финансовой политики. Основу дополнительных доходов империи составляли чрезвычайные налоги бедел-и нюзуль, бедел-и сюрсат и бедел-и кюрекчиян. Однако в общей сумме бюджета эти налоги также фигурируют. Эта сумма входит в поступления, указанные под рубрикой "Калем-и мевкуфат", доход по которой, по сообщению Хезарфенна, составлял 113097064 акче. Итак, очевидно, что чрезвычайные налоги бедел — и нюзуль, бедел — и сюрсат и дополнительный бедел — и кюрекчиян к концу XVII в. становятся обычными, собираемыми регулярно, но в военное время их сумма значительно увеличивалась, составляя 200 акче на каждое хане, что во время войны давало правительству значительное дополнение: по реестру — 85 485380, а реально — 81 785880 акче. У Хезарфенна эта сумма указана на год, когда военные действия не имели чрезвычайного характера. В разделе о расходах конкретной целью военных действий указан лишь поход сердара Кесе Али-паши, действительно выступавшего в этот год на подавление восстания в Трансильвании. Значит, возможна была и большая мобилизация сил.

* * *

Сочинение Хюсейна Хезарфенна "Телхис эль-бейан фи ка-ванын-и ал-и Осман" интересно не только своей фактологической информативностью, но и прежде всего мировоззрением автора. Основная идея произведения, как у всех составителей рисале — дидактических политико-экономических трактатов XV-XVII в., — призыв к соблюдению законов падишаха, которые, по мнению Хезарфенна, в его время "преданы забвению и перестали исполняться" (л. 576), и [252] возвращение райятов (по Хезарфенну, у них "появилась возможность сделаться капыкулу", заняться "действиями, присущими сипахи"; тот из них, "кто садился на коня и опоясывался мечом", "уклонялся от работы на сипахи" — см. л. 556, 576) к прежнему положению "казны падишаха" ¹³². Общность этой идеи, отраженной почти во всех произведениях подобного, рода, объясняет большие заимствования, имеющиеся в трудах Хезарфенна, из трактатов Айни Али, Кятиба Челеби, Кочибея Гёмюрджинского, Али Чауша и некоторых более ранних произведений. В то же время мы видим некоторые особенности мировоззрения автора, позволяющие судить об определенных тенденциях, намечавшихся к концу XVII в. в развитии идеологических представлений части османского правящего класса.

По тем сведениям, которые сообщают о Хюсейне Хезарфенне его знакомые из среды европейцев, проживавших в то время в Стамбуле, мы знаем, что он проявлял большой интерес к Европе, христианству, пытался сравнивать Османскую империю с европейскими странами, причем выводы из этих сравнений делал не в пользу своей родины. Известно даже такое курьезное сообщение Ля Круа, будто бы Хезарфенн, веривший в переселение душ, надеялся в будущей своей жизни воплотиться во француза и просил Ля Круа не удивляться, если он вскоре встретит его во Франции в новом обличье ¹³³.

Однако, если такие мысли и высказывались Хюсейном Хезарфенном в беседах с европейцами и увлечение его Европой не было преувеличено его собеседниками, желавшими в сообщениях на родину показать своего знакомого с лучшей, с их точки зрения, стороны, в произведениях Хезарфенна они не нашли своего отражения.

В трудах турецких авторов второй половины XVII в. — Кятиба Челеби, того же Хезарфенна и некоторых других, — как мы уже отмечали, использовались европейские знания о мире и истории, чувствовался интерес также к европейским сведениям прикладного характера (медицинским, астрономическим и другим достижениям). Однако публичных проявлений какого-либо восхищения Европой, призывов к заимствованиям даже научных знаний, не говоря уже о социально-политическом устройстве (о чем пишут французские дипломаты), мы пока не видим. Понадобилось еще почти 50 лет (и несколько сокрушительных разгромов Османской империи в войнах с европейскими странами), чтобы появилось первое турецкое произведение (1718 г.), где в форме диалога европейца и мусульманина говорилось бы об отставании Османской империи от европейских стран, да и то пока только в военной области ¹³⁴.

Сочинения же Хезарфенна по своей политической направленности и философскому содержанию являются типичными для османских сочинений второй половины XVII в.

Его трактаты мистического характера свидетельствуют о близости автора к дервишскому ордену накшибенди ¹³⁵, который к этому времени, отойдя от первоначальных идей [253] бедности, опрощения и пантеистической любви ко всему живому, провозглашал апологию богатства и существующего строя, а порой даже религиозного фанатизма и "священной войны" ¹³⁶.

Оценка в его сочинениях собственной страны и тех процессов, которые в ней происходили, опиралась на историко-философскую концепцию Ибн Халдуна ¹³⁷. Известно, что изложение главного исторического труда и турецкий перевод "Мукаддема" Ибн Халдуна появились в Османской империи именно в XVII в. ¹³⁸. Как отмечает турецкий исследователь Ф. Фындыкоглу, первым в турецкой историографии воспринял философию истории Ибн Халдуна Кятиб Челеби ¹³⁹. Во второй половине XVII в. значительное влияние историко-философской доктрины этого арабского ученого испытали на себе также Мюнеджимбашы, Найма и, как мы можем заключить из анализа его сочинения, Хюсейн Хезарфенн.

По философским представлениям Ибн Халдуна, не только сам человек, но и человеческое общество переживает три фазы развития: 1) возникновение, 2) период становления и спокойного развития, 3) падение. Хюсейн Хезарфенн считал османское общество вступившим в последнюю стадию развития. Он пишет: "Вследствие мудрого /устройства/ мира народы получают те или иные средства к существованию, и каждый из них идет своим путем. Тем самым обретается благополучие, ведется городское и домашнее хозяйство, достигается полный порядок", однако "дела не могут быть в порядке все время". Далее автор отмечает, что, поскольку "в каждую эпоху одно государство отличается от другого", "порча /государства/ никогда не выступает в едином обличье, ибо такова необходимость, обусловленная состоянием природы, культуры и общественного /устройства"/ (л. 57б-58а). Как видим, при всем восхищении Европой Хезарфенн не видел какой-либо возможности изменения в путях развития своего государства и заимствования европейского опыта.

Во взглядах Хезарфенна явно ощущаются определенный пессимизм и даже некая обреченность. "Обратного ожидать не приходится" (л. 576), — пишет он о путях развития османского государства.

В исторических произведениях Хезарфенна нет того воинственного протеста против окружающей действительности, который мы видим у Кочибея Гёмюрджинского. Это объясняется как характером историко-философского осмысливания окружающей его действительности, так и собственным социальным положением автора, порождавшим соответствующий социально-психологический настрой, свойственный определенной группе османского господствующего класса.

Относительная стабилизация положения Османской империи при великих везирах Кёпрюлю породила некие надежды на возможность вырваться из кризиса, явно переживаемого страной, но в то же время она не затронула сути техпроцессов, которые привели страну в начале XVII в. на грань катастрофы. Наиболее дальновидные османские деятели [254] понимали это, как и то, что империя все более и более отстает от стран Запада.

Хюсейн Хезарфенн принадлежал к той части османского господствующего класса, которая была связана с бюрократическим аппаратом империи. Именно бюрократия усиливала в это время свои экономические позиции за счет разорения сипахийско-тимариотских кругов. Через посредство торгово-ростовщических элементов она урывала для себя все большую долю той феодальной ренты, которая в форме государственных податей собиралась с райятов. Бюрократия была заинтересована в...охранении существовавших порядков, хотя и не могла не видеть объективно назревавшие признаки их разрушения.

Сам Хезарфенн не принадлежал к верхушке османской бюрократии. Из тех небольших данных, которыми мы располагаем о его биографии и служебной карьере, явно чувствуется, что он не преуспевал при дворе Мехмеда IV, а в конце жизни к тому же был еще и явно обижен, а может быть, и обойден по служебной лестнице, пострадал от какого-то доноса. Именно этим, на наш взгляд, порождены такие советы Хезарфенна падишаху и везирам, чтобы они "по достоинству оценивали заслуги тех, кто давно служит", "знали цену науке и знаниям", падишах "хотя бы в неделю один раз приглашал /к себе/ для бесед мудрых и бескорыстных /людей/... особенно тех, кто не стремится к мирским должностям, обладает знаниями исторической науки, так как нужно соблюдает посты". Наряду с этими советами автор неоднократно и по разным поводам подчеркивает, что падишах должен разрешать таким людям говорить все, "не обижаться на их справедливые слова... не слушать сплетни о них" (л. 81б-82а).

Интересно, что той гранью, за которой начинается кризис в османском государстве, Хезарфенн считает середину царствования султана Сулеймана I (1553 г.). Это несколько расходится с официальной точкой зрения султанских властей того времени, которая была провозглашена в адалет-наме, изданном при вступлении на престол Мехмеда III (1595 г.), и где время Сулеймана I представлялось каким-то "золотым веком" всеобщего благоденствия и наилучшего функционирования османской государственной системы.

Хезарфенном идеализируется период правления Селима I (1512-1520), завоевателя арабских стран.

Поворотной гранью, за которой явственно намечается упадок Османской империи, автор считает события, связанные с казнью Сулейманом I своего сына и наследника Мустафы.

Следовательно, тенденция все более в глубь веков отодвигать якобы существовавший когда-то в стране "золотой век порядка", о которой применительно к современной турецкой историографии пишет английский исследователь М. А. Кук ¹⁴⁰, имелась уже в то время.

У Хюсейна Хезарфенна мы не видим той черты, которая пронизывает все работы Кочибея, — сожаления об уходящих [255] со сцены воинах-тимариотах. Более того, завуалированно, но определенно он говорит о превосходстве, с его точки зрения, улемов и придворных над военными. Так, в похвалу Селиму I сказано, что "с невежественными пехлеванами /богатырями/ он стыдился иметь разговоры" (л. 81а).

Главное же, что, по мнению Хезарфенна, необходимо было империи, — это четкость в управлении, строгая финансовая дисциплина, строгий контроль над всеми сферами жизни, ценами, доходами различных категорий османского общества. Именно по этим вопросам он собрал османские законы и изложил их в своем произведении.

С моральной же точки зрения главным в обеспечении правильного функционирования османского государства Хе-зарфенн считал всеобщую слежку и шпионство, которые должны были посеять среди подданных такой страх, который бы удерживал их от дурных дел (л. 75а).

* * *

Произведения Хюсейна Хезарфенна оказали значительное воздействие на последующее развитие турецкой историографии и особенно на изучение Османской империи за рубежами этой державы. Прежде всего это касается двух произведений, которые, по мнению самого автора (что мы уже отмечали), представляют собой продолжение друг друга. Это "Тенких-и теварах-и мулюк" и "Телхис эль-бейан фи каванын-и ал-и Осман". Второе из этих произведений оказалось известным прежде всего за пределами Турции.

Знавшие Хезарфенна Л. Ф. Марсильи, С. Ля Круа, Ф. Пти де Ля Круа, Дж. Б. Донадо широко привлекали оба произведения для написания своих собственных трудов по истории и современному для них состоянию Османской империи, причем особенно активно использовался цифровой материал из "Телхис эль-бейан фи каванын — и ал — и Осман", относящийся к османскому бюджету 1660/61 г.

Далее этот материал оказался включенным во многие более поздние исследования с ссылками на сообщения европейских наблюдателей в Османской империи второй половины XVII в., но без указания на первоначальный источник информации, который, как правило, оставался неизвестным авторам, пользовавшимся им из вторых рук — европейских дипломатов и путешественников.

Например, поразительную близость к "Изложению сути законов османской династии" Хезарфенна мы можем обнаружить в ряде мест донесения правительству Петра I, составленного первым постоянным послом России в Османской империи П. А. Толстым (1702-1713) ¹⁴¹. Известно, что донесение было составлено в русском посольстве в 1703 г. и содержало подробное описание Турции. Это был ответ на инструкцию Петра I П. А. Толстому, предписывающую: "Будучи при султановом дворе... выведать и описать тамошнего народа состояние"; какое там управление и какова в том управлении "персоны будут"; что из себя представляет сам [256] султан; "из пограничных соседей, которые государства в первом почитании у себя имеют", "с кем хотят мир держать и войну вести и для каких причин". Послу поручалось также выяснить, каковы государственные доходы и состояние торговли в стране, что представляют собой вооруженные силы, и особенно морской флот ¹⁴². Менее чем через год после прибытия посольства в Эдирне (там тогда находилась резиденция султана) было составлено "Описание Турции". Причем это было сделано в условиях, когда посольство фактически было лишено прав внешних сношений, находилось под надзором янычар. Поэтому составляться оно могло либо по рассказам близких к посольству лиц, либо по литературным источникам. Круг информаторов П. А. Толстого был довольно широк, и среди них по крайней мере два-три человека, бесспорно знавшие труд Хюсейна Хезарфенна. Например, Лука Барка, представитель Дубровника (Рагузы) при Порте. И он сам, и его брат Николай, и некоторые другие купцы-дубровчане были тесно связаны не только с русским, но и с венецианским посольством. Временами братья Барки выполняли даже официальные функции переводчиков при венецианском байло. Им должен был быть знаком "свод законов" Хезарфенна, пользовавшийся большой популярностью среди венецианских дипломатов. Через Л. Барку, донесения которого сохранились в архиве Посольского приказа ¹⁴³, шла к П. А. Толстому основная информация о внутреннем устройстве Османской империи.

С посольством Петра I поддерживали также связи представительства Валахии и Молдавии при Порте. Именно через П. А. Толстого установил контакт с российским правительством Дмитрий Кантемир, будущий молдавский господарь, в 1711 г. поднявший восстание против владычества Османской империи и провозгласивший вступление Молдавского княжества в российское подданство. Д. Кантемир с 1687 г. жил в Стамбуле в качестве представителя и заложника молдавских господарей Константина и Антиоха Кантемиров, его отца и старшего брата. Он вращался в тех же кругах, что и Хюсейн Хезарфенн. Известно, что Д. Кантемир проявлял большой интерес к истории. Он коллекционировал эпиграфические источники, редкие книги, рукописи, изучал византийские, арабские и турецкие хроники, исследовал развалины старых дворцов ¹⁴⁴.

В своем более позднем историческом сочинении по истории Османской империи ¹⁴⁵ Д. Кантемир указывает на труды Хезарфенна как на один из источников своей работы.

Мы можем утверждать, что почти все европейцы, писавшие об Османской империи конца XVII — первых лет XVIII в., были знакомы, с трудами Хезарфенна или им самим. Однако в европейской туркологической науке получилось так, что приводимый Хезарфенном цифровой материал и фактология оказались использованными и введенными в научный оборот значительно раньше, чем стали известны произведения самого Хезарфенна тому поколению историков, дипломатов, путешественников по Востоку, которые пришли на смену Д. Ф. Марсильи, Д. Кантемиру, Ля Круа и др. [257]

В османском источниковедении почему-то сложилось необоснованное мнение, что книга об Османской империи секретаря французского посольства Ля Круа является не чем иным, как переводом трактата Хезарфенна "Телхис эль-бей-ан фи кавани ал-и Осман" на французский язык. В связи с библиографической редкостью этого издания эта легенда без проверки передавалась от одного автора к другому ¹⁴⁶, хотя это недоразумение давно опровергнуто ¹⁴⁷.

Целью настоящей статьи автор считает привлечение внимания исследователей к одному из интереснейших османских нарративных источников второй половины XVII в. ¹⁴⁸. Для иллюстрации нами публикуются две главы из этого сочинения, которые, как нам представляется, могут иметь самостоятельный интерес.

Текст воспроизведен по изданию: Османский источник второй половины XVII века о султанской власти и некоторых особенностях социальной структуры османского общества // Османская империя. Государственная власть и социально-политическая структура. М. Наука. 1990

© текст - Орешкова С. Ф. 1990
© сетевая версия - Тhietmar. 2007
© OCR - Николаева Е. В. 2007
© дизайн - Войтехович А. 2001
© Наука. 1990

Спасибо команде vostlit.info за огромную работу по переводу и редактированию этих исторических документов! Это колоссальный труд волонтёров, включая ручную редактуру распознанных файлов. Источник: vostlit.info